Валерий Кичин. Рисковые ребята

«Его эпоха отражена плохо, его жена — отражена» — такой ядовитый стишок был напечатан в «Правде» 1947 года вместо рецензии на ныне классическую комедию Григория Александрова «Весна». Теперь столь же доказательная критика обрушилась на головы авторов сериала об Александрове и его звезде Орловой.  Такая необъяснимая ненависть к явлениям искусства стала вскипать все чаще — то по случаю «Сталинграда», то «Левиафана», то «Тангейзера».

Российские кинематографисты в очередной раз подставились: они сняли фильм. На нем не отыгрался только ленивый. Сериал «Орлова и Александров» еще не закончен, а интернет уже взорвался: «разве это Орлова?», «разве Раневская?», «разве Утесов?» Встречный вопрос: а вы чего ждали — второго пришествия? Такие претензии вскипали каждый раз, когда кино хотело вернуть ушедших звезд — Чаплина в исполнении Роберта Дауни-младшего, Одри Хэпберн в исполнении  Дженнифер Лав Хьюитт или Анну Павлову, за которую танцевала Галина Беляева.

У сериала Виталия Москаленко столько проколов, что защищать его странно. Неровный сценарий — то занятный в фантазировании ситуаций и манер, то беспомощный в общей композиции. И он совсем сникает, закругляясь: в уста Олега Басилашвили вложены тексты, не сообразные ни со вкусом, ни со здравым смыслом. Но авторы первыми попытались, под великую музыку Дунаевского, воплотить идеальную киноисторию, где есть и крепкая любовь, и ревность с ее интригами, и трагический фон, на котором разворачиваются события нарядные, бравурные, полные юмора и таланта. Даже удивительно, что — первыми. И еще удивительно, что — отважились. Потому что зрители неизбежно будут искать в облике Олеси Судзиловской несоответствия, им обязательно бросятся в глаза не найденный авторами стилевой код, а парики. Еще бы: посягнули на святыни!

Но я фильм смотрел с удовольствием, легко прощая огрехи и нетерпеливо ожидая продолжения. Мне нравится, что выбран путь единственно верный: путь стилизации, игры в кино, которое само по себе — игра и величайшая из легенд ХХ века. О легендах — создают легенду, о фабрике грез, как и сам Александров, — грезят. Мне нравится, что по мере взросления героев меняются не только они, но и правила игры. Вот «удаль молодая, невозможная» в эпизодах с рвущимися в искусство Александровым и Пырьевым — их с  точным ощущением жанра играют Анатолий Белый и Алексей Фатеев. Эйзенштейн, которого Виталий Хаев изобразил в броской эстетике площадного театра. Да и общая картонность вполне обжитой, тем не менее, среды напоминает не о столько нищей постреволюционной реальности, сколько о бедовых опытах пролеткульта. Герои картины — выдающиеся комедиографы, и ее жанр поначалу — комедия, энергетически заряженная и достаточно изобретательная, чтобы непредвзятый зритель мог увлечься этой историей, предвкушая все новые ее повороты. Сцены съемок «Веселых ребят» развивают игру-стилизацию, очень неплохо передавая классические парадоксы любимого фильма: абсурдность фабулы и небрежность в деталях сочетаются с виртуозной киногенией, которая и обеспечила «джаз-комедии» признание и знатоков, и публики. Здесь же — легко и весело прозвучавшая тема: «когда б вы знали, из какого сора растут стихи…» Почти водевильный, весьма обаятельный тон хорошо оттеняет чужеродность всему человеческому этой атмосферы общей подозрительности и слежки; сцены с арестом Эрдмана (одна из лучших работ Алексея Верткова) вторгаются в игру с неумолимостью танка — в фильм входит тема железного марша тоталитаризма. Все это, повторяю, на эмоциональном уровне ощущений, что для искусства всегда важнее прямых высказываний. Таков художественный код этого сериала: обозначает коллизии, но в них не углубляется. Но таков и код картин Александрова: их задача — вопреки всему зарядить людей энергией азарта и оптимизма, а все прочее не видно, стало быть — не существует. И это не лукавство — это сложность человеческих судеб. Это, вопреки новейшим мифам, — искренность.

Но сериал делает невидимое — видимым. Закадровое перемещает в центр кадра. За комедией угадываются черты преследующего страну зловещего фарса.

Из актерских удач — Николай Добрынин в роли Утесова: есть даже некоторое портретное сходство, но главное — он точно передал интонацию и весело наметил утесовский характер. В сцене съемок «Весны» окончательно убедила Юлия Рутберг в роли Раневской — и опять дело не в азартной имитации голоса и повадок, но и в том, что двумя-тремя штрихами намечена суть уникальной личности. Хороши многие актеры окружения, зарисовки типажей операторов, помрежей и гримеров, срисованных с персонажей «Весны».

Олесе Судзиловской выпала самая трудная задача все 16 серий просуществовать в образе звезды, которую публика изучила до каждого взмаха ресниц. Ее исполнение неровно: слишком много внимания изображению в ущерб постижению, не хватает свойственной Орловой внутренней культуры. К тому же она неважно поет — что бросается в глаза уже в сцене репетиции «Периколы»: безголосо и интонационно неточно. С другой стороны, кто возьмется сыграть такое конгениально?

Сложнее со Сталиным. Он здесь почему-то вечно старый и сгорбленный. Но Евгений Князев даже в самых водевильных ситуациях умудряется одним только тяжким взглядом создать атмосферу иррационального ужаса, которая сопровождает всесильного вождя, как черепаху панцирь. Именно в этих сценах возникает в картине настоящий саспенс — жутковато ждать, что сейчас изречет этот внешне немощный старик, наделенный властью казнить, унижать и миловать.

Из актерских проколов — кукольный Горький у Андрея Смолякова и хлыщеватый Немирович-Данченко у Владимира Коренева. Это издержки на длинном пути фильма, где, конечно же, не удалось сохранить в целостности хороший замысел, не хватило способности взглянуть на происходящее по-хозяйски стратегически. В какой-то момент он стал расползаться, и к финалу авторы озабочены одним: свести концы с концами и поставить какую-нибудь точку.

И все же я испытываю к ним благодарность: они отважились простым и доступным языком бурлескных александровских мифов рассказать о реально драматическом уроке выживания, который проходили российские таланты, и который, судя по всему, благополучно забыт.