Нет и нет

«Да и да» Валерии Гай Германики

Герм3

На экраны вышел многострадальный фильм Валерии Гай Германики «Да и да». Сюрреалистическому сну человека, задремавшего в одну эпоху, а пробудившегося совсем в другую, уподобил бы его АНДРЕЙ ПЛАХОВ.

Картина прочитывается как манифест «новой искренности»: первое слово в этом сочетании не менее важно, чем второе. Просто искренность — почувствуйте разницу — предполагала импровизированную историю любви в современных интерьерах, с модными молодыми лицами, снятую подвижной камерой и озвученную актуальным саундтреком. Все это есть в фильме Германики: и болезненная влюбленность училки (ее тянет к тому, что неправильно) в проклятого поэта (он — художник, но это неважно), и харизматичный дуэт Александра Горчилина и Агнии Кузнецовой, и песни «Пикника» и Вадима Самойлова. Но это не главное. Главное — как бы это назвать, для простоты воспользуемся термином «трансгрессия», что означает выход за пределы.

«Да и да» — не просто фильм о любви, а экстатическая поэма: ее реальность располагается по ту сторону добра и зла, в зоне, где не действуют законы притяжения и сохранения энергии. Училка Саша не вынимает изо рта сигарету, так что их, выкуренных, количество переходит в иное качество: это уже не злостное курение, а высший принцип и идефикс. Именно из-за того, что брат запрещает ей дымить в квартире, где лежит больной отец, девушка покидает жилище, бросает работу с кучей непроверенных школьных тетрадок — и сразу оказывается в другой, запредельной реальности. Гидом по разверзшимся кругам ада (который местами смахивает на рай) становится юный художник, выловленный девушкой в сети, по прозвищу Антонин, уже наполовину разваленный нещадным употреблением водки. Взобравшись по пожарной лестнице, Саша попадает на богемную вечеринку, где между болтовней о современном искусстве довольно омерзительные персонажи пьют, блюют и совокупляются: если это и реализм, то с префиксом «гипер». Сам Антонин с почти уже отвалившимися почками опохмеляется собственной мочой, артистично наполняя ею стакан. Саша, страдая и закаляясь в этом пекле, окончательно порывает с обывательским укладом и открывает в себе талант художницы. Мир покрывается красными пятнами от светофильтров. По экрану проносятся анимационные волки. В общем, в картине Гай Германики есть на что посмотреть и было что послушать, пока цензоры не вырезали из нее драгоценную матерную лексику.

Фильм был готов еще в позапрошлом году и, попади он сразу на фестивали и в прокат, имел бы все шансы ходить в топах российской «новой волны», которая тогда еще не совсем захлебнулась. Еще памятен был первый успех Гай Германики — драма подросткового девичьего протеста с исчерпывающим его смысл великолепным названием «Все умрут, а я останусь». Вот это была старая добрая искренность юных существ, совершенно уверенных, что жизнь только началась с их появлением на свет и что отныне они будут устанавливать в этом мире правила игры. Правила оказались уже установлены, с ними Германике пришлось считаться, работая на сериалах, но она сумела трансформировать этот жанр в России, что под силу лишь редким талантам. Возвращение на территорию кино требовало какого-то важного шага: им и стала «новая искренность» — искренность, доведенная до барочного маньеризма, до волшебной сказки (Саша — спящая красавица, пробуждающаяся от поцелуя принца). Неоязычники французы прошли этот этап еще четверть века назад: помните «37,2 с утра» Жан-Жака Бенекса и «Любовников с Нового моста» Леоса Каракса, разговоры про «новых диких», про «новое барокко»? Для Европы такой фильм, как «Да и да», выглядит архаичным, потому он и не попал на западные фестивали, для нас же это могло стать отправной точкой увлекательного и перспективного маршрута. Но не сложилось.

Только через год с лишним картина Германики получила площадку для мировой премьеры — в конкурсе Московского фестиваля. Можно сказать, вскочили в последний вагон: это был первый и последний публичный показ в оригинальной авторской версии. Дальше началась занявшая еще чуть ли не год борьба с глупейшим антиматерным законом, но выиграть ее не помогли ни «Серебряный Георгий» за режиссуру, присужденный Гай Германике, ни авторитет и влияние Федора Бондарчука, одного из главных продюсеров «Да и да». Результат борьбы оказался однозначен: «Нет и нет». За два года фактического лежания на полке психологическая и культурная ситуация произвела умопомрачительный кульбит — и фильм оказался в совершенно другом, по сути враждебном контексте. Любой авангардистский эксперимент вызывает священный гнев «скреподержателей», появился целый реестр табуированных тем — да то же курение хотя бы, не говоря о более серьезных. Сегодня, когда должна выйти эта статья, я намерен посмотреть «Да и да» в обычном кинотеатре в стерилизованной версии — и заранее готовлюсь к весьма специфическому удовольствию. То, что собираются предъявить мне и другим зрителям,— это трансгрессия наоборот. Возвращение запредельного состояния в регламентированную норму. Переход качества в количество.

Источник.

About admin