Виктор Матизен. Принципы Шакурова

С первых же ролей этот актер запомнился взрывной энергией и ослепительной улыбкой. Достаточно вспомнить финал «Любимой женщины механика Гаврилова» (1982), где Сергей Шакуров, впервые появившийся в кадре,  должен был мгновенно оправдать ожидания зрителей, которые вместе с героиней Людмилы Гурченко переживали пропажу ее жениха, чтобы увидеть реализацию известной формулы: «В него было невозможно не влюбиться!». Да и вне экрана, во время беседы порой кажется, что он вот-вот выскочит из-за стола и на руках щегольски пройдется меж ресторанными столиками.

 Детство. Отрочество. Юность

— С удивлением прочел в Интернете, что ваш папа Каюм Таффитович, живший с семьей в Москве, был профессиональным охотником. Но нигде не написано, на какую же дичь он тут охотился…

— На зайцев, кроликов, лис и волков.

— В Москве в то время водились лисы и волки?!

— (Смеется). Вы думаете, что я ровесник Юрия Долгорукого? В Подмосковье. У отца была своя компания, и почти каждые выходные он с ней выезжал на охоту, но меня с собой никогда не брал. Потом выделывал шкуры, сушил во дворе на пяльцах и продавал. А крольчатина была для нас самой обычной едой.

— Где вы жили?

— В коммунальной квартире дома номер 4 по Гоголевскому бульвару, шесть человек в восьмиметровой комнате — отец, мать и четверо детей. Проезжаю мимо и крещусь.

— Дома, небось, был целый арсенал?

— Шестнадцать ружей! Немецкие «зауэры», бельгийские «перде»… Как это у Чехова, «пердю не пердю, но это неумно и грубо».

— А охотничьи собаки?

— Три фокстерьера, три борзых, три гончих…

— Где же он держал такую стаю?

— Во дворе. Выделили ему под псарню сарай.

— О вашей матери Ольге Сергеевне в Википедии говорится еще более уклончиво – «тетя художника-карикатуриста Щеглова».

— Мама — дочь православного священника Щеглова из Каширы. Заведовала виварием при Институте мозга. Там держали подопытное зверье с проводами на головах. Можно сказать, рос в окружении животных.

— Ваше первое детское воспоминание?

— Шоковое. В три года мне подарили трехколесный велосипед. Два раза прокатился, подошел пьяный дядя Витя, поднял его и уронил. Это был урок на всю жизнь. Прививка от свинства, если хотите.

— Среди щкольных уроков были столь же «прививочные»?

— Да, когда я понял, что учиться не хочу, и хожу в школу только для того, чтобы валять дурака, кривляться и выпендриваться перед девчонками. Хоть это и была ныне знаменитая 57-я школа. Бросил учебу после 8 класса, три года отработал слесарем в таксомоторном парке…

— В пацанских драках участвовали?

— Еще как! Сначала больше били меня, потом больше бил я. И стенка на стенку ходили – пацаны с одной улицы против пацанов с другой. Дикие были нравы, но воспитывали стойкость и готовность отвечать за свои  слова.

— С вашим темпераментом вы должны были любить футбол…

— Еще как! Я же был страшно вертлявый, мог гонять мяч целыми днями, играл один против пятерых, обводил и забивал. Особенно в пионерлагерях, я их просто обожал, проводил по три смены. Футбол, компоты, вечерние посиделки, ночные шкоды. В лагере на меня обратил на меня внимание один из пионервожатых и направил на стадион юных пионеров в секцию акробатики, откуда я, получив первый разряд, перешел в общество «Трудовые резервы» к Александру Фомичу Блюмфельду. Под его крылом стал мастером спорта, участвовал в соревнованиях, даже выиграл чемпионат Москвы…

— Многие известные актеры в юности показывали хорошие спортивные результаты и даже собирались делать спортивную карьеру. Ольбрыхский, например. Вас она тоже привлекала?

— Меня вовсю сватали циркачи. «В спорте ты за шоколадку стараешься, — говорили, — а у нас будешь деньги зарабатывать и за границу ездить…». Может, я бы и клюнул, но параллельно ходил в межшкольный драматический кружок, которым руководил бывший артист ЦДТ Валентин Иванович Захода, замечательный мужик, из кружка сделал что-то вроде народного театра. Однажды он пригласил на наш спектакль по пьесе Островского «Не было ни гроша, да вдруг алтын» Виктора Сергеевича Розова, и с его легкой руки  я попал в училище при ЦДТ. С акробатикой завязал, и только потом понял, что для Блюмкина это было драмой — ведь тренер, воспитавший звезду, сам становится звездой, и теряет этот статус с ее уходом из спорта.

— Надеюсь, учиться в театральной школе было интереснее, чем в обычной?

— Особенно потому, что после учебы по Константину Сергеевичу Станиславскому я ходил на постановки и репетиции Анатолия Васильевича Эфроса, которого могу назвать своим учителем, потому что на них выучился всему, что умею в качестве актера.

— Кого вы сыграли на дипломном спектакле?

— Фигаро. Хотя играть совсем не хотелось.

— Такая роль – и не хотелось? Можно же было и колесом по сцене пройтись и даже сальто в проход между сценой и первым рядом сделать…  Как это?

— А вот так. Осознал, что мне уже ничего не надо доказывать, и в первую очередь — самому себе.

Мастерство актерской пробы

 — В театральных вузах, насколько я знаю, распределения не бывает. Выпускают в самостоятельный поиск. В каких театрах вы пробовались?

— У Любимова в Таганке. Он согласился меня взять, но я не пошел.

— Почему?!!!

— Не знаю.

— Не верю, как говорил Станиславский Немировичу и Данченко).

— Интуиция подсказала.

— И не подвела?

— Нет. Любимовскую режиссуру я просто не принимал. Вообще, недолюбливаю театр представления.

— Вполне рациональная причина. Хотя по моим понятиям, вы скорее актер школы представления, чем школы переживания. Во всяком случае, в кино.

— Так то ж кино. Я не раз говорил, что для меня игра в кино – чистое дуракаваляние. Театр – штука посерьезнее.

— Какую роль вам дал Гончаров, когда вы к нему поступили?

— Главную. Роль бывшего зека в пьесе Володи Максимова «Жив человек».

— А вам не захотелось, и вы отказались.

— Меня не так просто предсказать, как вам кажется. Я взялся и репетировал с такой страстью, что Андрей Александрович в меня просто влюбился. До такой степени, что пригласил на худсовет. Меня, который без году неделя в профессиональном театре! Зачем, не понимаю, но прихожу. Читают какую-то пьесу, под нее уже и режиссер нашелся. После читки Гончаров спрашивает, что я думаю. «Мне пьеса не понравилась» — говорю. Объясняю, почему. И понимаю, что попал!

— В смысле вляпался или в смысле попал в десятку?

— В десятку! Гончаров меня поддержал, и пьесу забодали.

— То есть, он воспользовался вами как младенцем, гласом коего глаголет истина, или как прикрытием?

— Я его об этом не спросил, но допускаю оба варианта. Так благополучно началась моя карьера на Малой Бронной. Но продолжалась недолго.

— Въехали кому-то ногой с разворота, как Чак Норрис?

— Молоко. Пришла повестка в армию. А театр на гастролях в Риге, никому не дозвониться и некому сказать, что меня забривают. Вдруг звонок. Заведующий труппой театра Советской Армии. «Сергей? Мы набираем команду актеров, которых потом возьмем в театр, а пока служба в нашем театре будет засчитываться как военная. Если хотите к нам, приходите на пробы». Прихожу в назначенное время – пусто. Потом выходит какой-то мужик, зовет в репетиционный зал. Там тоже пусто. Сижу, жду. Появляются человек десять. Вяло так спрашивают, кто такой. Рассказываю. «Ну, покажите что-нибудь». «Что?» — спрашиваю. «Прочтите какой-нибудь отрывок». «Монолог Фигаро из дипломного спектакля – подойдет?». Переглядываются. «Да нет, не надо». А я уже на взводе. «Знаете, что, — говорю, – у вас такие скучные лица. Сейчас я вас расшевелю». Делаю заднее сальто и ухожу. «Куда вы?!» — кричат вслед.  «Неинтересно мне у вас» — отвечаю. И уезжаю домой. Звонок.  «Вы зачислены».

На военно-театральной службе или колесом из кулис

 — Где держали вашу воентруппу?

— В казарме, устроенной на верхнем этаже театра.

— Шаг вправо, шаг влево считался дезертирством?

— Ну, не так сурово. Я даже ночевал дома, хотя формально это считалось самоволкой. Но ходили в форме.

— Роли-то хоть давали?

— Какие роли для солдата? В массовке. После главной роли на Бронной я был чудовищно оскорблен, хотя виду не подавал.

— И сделали очередное сальто.

— Горячо (смеется). В театре шли репетиции «Смерти Иоанна Грозного», ставил Леонид Хейфец, который задействовал всю мощь армейской сцены. Все предчувствовали грандиозное событие. И вдруг меня приглашают к нему в репетиционный зал. «Видите артиста в костюме шута? Можете придти на прогон и посмотреть из массовки, как он?». После прогона спрашивает: «Ну что?». «Роль не прописана, а исполнитель беспомощен» — говорю. «А как, по-вашему, надо?». «Не знаю, но могу что-нибудь придумать». «Хорошо, завтра покажете». Решаю сыграть на своей акробатической физике, выхожу колесом из кулис вслед за Андреем Поповым, который  потрясающе играл царя, и таким манером прохаживаюсь до авансцены.

— Вовремя же Хейфец вспомнил вашу выходку на пробах. Представляю себе фурор на спектаклях!

— Не то слово. Просто чума! А спектакль на Госпремию выдвинули. Народного артиста Андрея Попова, народного художника Иосифа Сумбаташвили, молодого постановщика Леонид Хейфеца и …Сергея Шакурова. Выдвинули, но не дали. С Леней мы с тех пор сдружились и еще долго дружбанили домами. А потом под давлением Главного полического управления его поперли из театра, и я ушел вместе с ним.

— Поперли, как я читал, за попытку поставить «Двух товарищей» Войновича?

— Это был только предлог. Они же ни хрена не понимали в том, что он делает, и плевать им было на то, что он сделал театр невероятно популярным.  Просто их дико раздражало, что главный режиссер театра Советской армии – еврей, притом совсем не гвардейского роста. И сняли его прямо с подготовки «Любови Яровой». Приходим на репетицию – режиссера нет, никто ничего не знает или не говорит. Звоню Лене домой. Сообщает, что его вызвал начальник театра полковник Антонов и предложил написать заявление об уходе. И зовет меня к себе с двумя бутылками водки. Я к Попову в зал, где он работал со студентами. Стучу раз, стучу два, никто не открывает. Я зверею и начинаю колотить в дверь. Отрывает, смотрит мимо, бормочет, что дико занят и закрывает створку. Я в отдел кадров, беру бумагу, черкаю: «Прошу освободить меня от занимаемой должности по собственному желанию, и в кабинет к Антонову. А там уже трое – он, Попов и Сумбат. Хлопаю заявлением об стол, поворачиваюсь на 180о – и на выход. Приезжаю к Леньке. Он говорит: «Ты что, дурак?», но вижу, что благодарен. Так мы и  оказались без театра.

— Вы вроде бы как-то сказали, что свобода актера – в возможности отказаться. Подтверждаете?

— Конечно.

Опять Станиславский

— Надолго вас отлучили от театра?

— Год Хейфеца боялись взять, но выручило телевидение – дали поставить два телеспектакля с моим участием. Потом пригласили в Малый. Он зовет меня с собой. Я говорю: «Ты иди –зарплата хорошая, место знаменитое. А я не пойду». Опять спросите, почему?

— Нет, отвечу за вас: потому же, почему не пошли к Любимову. Не ваш театр, только с другой стороны. На Таганке вам бы не дали сыграть мхатовскую паузу, а в Малом — пройтись колесом по сцене.

— Ну да, не в кринолинах же мне там было ходить, да чай из самовара пить.

— Между прочим, в роли молодого островского купчины вроде Вожеватова из «Бесприданницы» вы бы смотрелись весьма недурно. И татарская кровь бы пригодилась.

— Помню, тогда и подумал: что это меня носит? А через месяц иду по Тверской и вижу вывеску: «Театр имени Станиславского». Никогда в нем не был, но знал, что там работатют Леонов, Глазырин, Ольга Бган, и до самой гибели служил Урбанский. Захожу, спрашиваю, где главреж, и к нему. «Я Сергей Шакуров, хочу у вас работать». Он внимательно на меня смотрит и говорит: «Садитесь и пишите заявление». Еще полчаса назад ни о чем таком не думал – и вот тебе новая страница творческой биографии…

Марафон и стометровки

— Если посмотреть на актерскую работу со спортивной точки зрения, с чем вы сравните игру в театре и игру в кино?

— Однозначно: с бегом. Театр – это марафон: трехчасовая нагрузка с небольшим антрактом. Кино – серия стометровок. На длительный забег гораздо труднее собраться. Чтобы нигде не соврать, нигде не запнуться, ни разу не сдуться. А на съемках что? Несколько фраз от крика: «Мотор!» до крика «Снято!». Причем сказать можешь и так, и эдак, а на сцене только один верный способ. Чем был велик Эфрос? Тем, что находил единственное точное решение, соответствующее его замыслу.

— А не скучно в течение всего времени, которое спектакль держится на сцене, играть в одной и той же тональности?

— Вариации возможны, но в пределах задуманного. Игра зависит от состояния и настроения. С пересыпа ведешь роль не так, как с недосыпа. Весной не так, как осенью…

— С похмелья не так, как после бокала шампанского…

— А вот это не про меня. Я веду очень здоровый образ жизни (хохочет ).

— Как вы относитесь к дублям?

— Не люблю и начинаю выкаблучиваться. Потому что первый вариант обычно самый лучший.

Татарин Каюм, кулак Сечкина, лагерный вожатый и вождь соцлагеря

— Я вас запомнил с тех пор, как увидел в «Своем среди чужих», когда вы в роли красноконного командира толкнули с коня речугу про альбатросов революции. Я хоть и был в душе белогвардеец, но драйв почувствовал.

— Вся жизнь на съемках была драйвом. До сих пор удивляюсь, как этот пацан[1], только что вернувшийся из армии, сумел зарядить такую разновозрастную, от Богатырева до Пастухова, компанию и сделать ее единым целым. Такого больше никогда не было.

— Забавно, что роль бандита по имени Каюм, позаимствованном у вашего отца, Никита дал не вам, а Райкину.

— Видимо, Костя был больше похож на татарина, чем я (смеется).

— Потом я вас увидел в «Ста днях после детства» в роли идеального вожатого, в которой, как я сейчас понимаю, вы опирались на свои лагерные воспоминания. И, конечно, во «Вкусе хлеба», где ваш герой в экстазе пробивает кулаком стенку вагона, а пролетевшая мимо вас госпремия признала-таки своего героя. Стенка, кстати, была настоящая?

— Настоящая. Только подпиленная. Но сам случай основан, как пишут в титрах, на действительных событиях. Мужику на фронте перебило сухожилие, и рука стала сохнуть. Какая-то бабка присоветовала ему взять годовую подшивку газет, повесить на стену, ежедневно бить по ней кулаком и отцеплять их по одной. Через год он долбанул последнюю и проломил стену.

– Если бы на первых страницах газет были портреты членов Политбюро ЦК КПСС, так поступили бы и многие здороворукие. Кстати, каково вам, здоровому мужику, было играть генерального маразматика СССР Леонида Ильича Брежнева? Про сухорукого Сталина и стеклоглазого Берию не спрашиваю.

— Маразматика я в нем не видел, и на такую роль бы не согласился.  Нормальный был мужик, а в последние годы жизни – глубоко несчастный старик. Это мы в брежневское время были молоды и счастливы. Физически играть его было нетрудно. Трудно было не сорваться в «сиськи-масиськи», в карикатуру и анекдот. Но, кажется, удалось. Михаил Козаков даже сказал мне, что во время просмотра чувствовал себя как на спиритическом сеансе, когда появляется дух умершего.

— Это на экране, а вот на сцене Мосфильма, когда вам вручили «Золотого Орла» за эту роль, вы разыграли комический моноспектакль – в роли Иванова задавали вопросы себе в роли Брежнева, и в ответ мычали:  «Не понимаю…».

— Всему свое место.

— А если бы вам довелось сыграть Гитлера и вас бы спросили, что это был за человек, вы бы ответили: «Нормальный был мужик. Вегетарианец. Любил гладить детей и собак. Был очень несчастен в последний год жизни, когда у него отняли самое дорогое, что у него было – Германию»?

— Гитлер – это нечто от меня далекое. А вот Ельцина и Горбачева я бы сыграл с удовольствием. Тот и другой психологически очень интересны, причем Ельцин больше на поверхности, а Горбачев спрятан…

 От вождей к вождению

— Леонид Ильич был не только вождь, но и водитель, причем, как говорят, недурной. А вы?

— Ну, я с ним вместе не ездил и его не обгонял (смеется). Но про меня тоже  так говорят.

— У вашего отца была машина?

— Что вы! Какая машина??! Первую машину я освоил после того, как Сизов[2] помог мне ее купить без очереди. Написал письмо начальнику московской торговли Трегубову и отправил меня к нему на Лубянку… да, не на ту, о которой вы сейчас думаете, а рядом. Так я обзавелся желтой трешкой. Выбора не было – взял, что давали.

— А при каких обстоятельствах вы с ней расстались?

— При трагических. Убил на Воробьевых горах.

— Об этом, пожалуйста, поподробнее.

— Жена попросила купить сметану. Покупаю на Унивеситетском проспекте литровую банку, ставлю на переднее сиденье, поворачиваю направо на метромост, банка начинает лететь, я пытаюсь ее поймать, руль выворачивается дальше вправо, и машина врезается в столб. Прямо по центру и до середины мотора. Банка вдребезги, я весь в белом, кроме носа, который впечатался в лобовое стекло, машина в хлам.

— После тройки купили четверку?

— Наоборот. Двойку, потом восьмерку, затем обзавелся сто шестнадцатым мерсом, потом было еще что-то, потом друг подарил представительский мерседес с пробегом, а за ним какой-то банк, финансировавший съемки, в качестве оплаты преподнес такой же БМВ, потом я понял, что с подержанными машинами лучше не иметь дела, стал брать новые и менять каждые три года, познакомился с дилерами «Ауди», снялся в рекламе в обмен на хорошую скидку. Теперь езжу только на дизелях, потому что на бензине приходится заправляться через три дня,  а на дизеле дважды в месяц.

— Счет аварий?

— Застыл на единице.

— Так вы в самом деле серьезный водила?

— Очень серьезный. И агрессивный. Не люблю медленной езды. И не понимаю, как люди на легковых могут пристраиваться за грузовиками. И (с раздражением) терпеть не могу сидеть справа от водителя, потому что с кем бы я не сидел, он всегда делает что-то не так!

— Еще чего не можете?

— Не терплю вертлявых водил. Тех, что с диким пердом закладывают виражи. Придурки! А бабы, которые одной рукой рулят, а другой держат телефон?!

— А не слесарите иногда по старой памяти?

— Упаси боже! Я и в парке в передней части не работал – только задний мост, карданный вал, да коробка передач. А тут электроника, хероника, прибамбасы всякие, я от этих новаций как черт от ладана. У меня ни компьютера, ни, как его, айпэда – ничего…

Шакуров, Микеланжело и колеса

— Вы рассказывали о прошлом, почти не упоминая дат, а порой смещая порядок событий, и мне показалось, что вы живете как бы вне времени, не очень заморачиваясь тем, что происходит в окружающем мире…

— Я напрочь исключил себя из этих процессов. Совершенно аполитичен. Не хожу на митинги, не читаю газет, почти не смотрю в ящик. Живу отдельно, отсекаю все лишнее.

— «Беру глыбу мрамора и отсекаю все лишнее». Вы же просто скульптор своей жизни! Да и физически вполне скульптурны.

— Бассейн три дня в неделю, километр за двадцать семь минут.

— А заднее сальто?

— Сальто уже нет, но колесом пройтись могу. И на колесах, как вы только что выяснили, тоже могу.

Из недавнего прошлого на закуску

— Помните ли вы нашу предыдущую встречу на Выборгском фестивале?

— Где вы на меня наехали за то, что я сыграл агента КГБ на пенсии в «Деде 005»? А режиссеру сказали, что это как вывести положительного гауляйтера СС, и удалились с пресс-конференции?

— Зато вы получили возможность беспрепятственно сказать в мой адрес все, что обо мне думаете.

— Откуда вы знаете?

— Добрые люди рассказали.

— Но вы же не обиделись.

— И вы тоже.

— Так мы ведь культурные люди!

 

[1] Никита Михалков

[2] Директор Мосфильма

Источник: «Клаксон»